[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм (СИ) - Лиманский Александр

Я слушал. Взвешивал каждое слово, как взвешивают навеску взрывчатки на аптечных весах. Грамм лишний — и вместо контролируемого подрыва получаешь неконтролируемый. Грамм недостающий — и заряд не даст нужного результата.

Звучало правдоподобно. Логично. Внутренне непротиворечиво. Экспериментальная прошивка без предохранителей, молодой оператор, не подготовленный к полному сенсорному потоку, боевая ситуация, в которой этот поток превысил всё, что можно было вынести. Классический случай, когда технология опередила понимание её последствий. Видел такое с минами нового поколения, которые взрывались не от давления, а от вибрации, и первые две недели после их появления на поле наши сапёры подрывались на собственных шагах, потому что методичку ещё не переписали.

Но правдоподобность и правда не одно и то же. Правдоподобную ложь умеет конструировать любой хороший алгоритм. А Ева, если верить ей, была не просто хорошим алгоритмом. Она была экспериментальным.

— Ладно, — сказал я. — Звучит правдоподобно. Принимаю к сведению. Но учти.

Я сделал шаг вперёд, и расстояние между мной и голограммой сократилось до ладони.

Цифровые глаза Евы были прямо передо мной, и я смотрел в них, зная, что за ними нет сетчатки, нет зрительного нерва, нет мозга, который интерпретирует световые сигналы в образы. Только код и алгоритмы. И этот код умел бояться. Или убедительно притворяться, что боится.

— Я тебя проверю, — сказал я. — Каждое слово. И если поймаю на попытке залезть мне в подкорку, откалибровать мои эмоции, подкрутить нейромедиаторы или сделать что-нибудь ещё, чего я не просил, я выжгу тебя вместе с блоком памяти. Не побегу к техникам, а сделаю сам. Провод, контакт, короткое замыкание. Я сапёр, Ева. Я умею ломать тонкие вещи грубыми руками. Усекла?

Ева кивнула. Медленно, один раз. Без слов, без комментариев, без попытки вставить шутку или ремарку. Просто кивнула, и в этом кивке было больше, чем в любой фразе, которую она могла бы произнести.

Реальность выкрученная на сто процентов меня не смущала. Наоборот! Так было даже лучше. У других она заглушена, и они могут отставать с реакцией. Мне же нужно все тонко чувствовать, чтобы успеть вовремя среагировать.

Ну а вонь из пасти ютараптора. Что ж… потерпим. Противогазы никто не отменял. А за эмоциональную составляющую я не переживал. И не такое видел.

Конфликт временно погашен. Как заминированная дверь, которую обнаружили, пометили красным крестом и обошли стороной. Мина на месте, растяжка на месте, детонатор на месте. Но ты знаешь, где она. А знание, в отличие от надежды, с чем-то да стоит.

Я отвернулся от голограммы и посмотрел на свою правую руку. Изолента размоталась на запястье, обнажив стык между пластинами синтетической кожи, из которого торчали два тонких проводка, красный и синий, как в учебнике по электрике для первого курса.

Чип, который Алиса Скворцова впаяла мне вчера без анестезии, работал, но правая рука по-прежнему жила своей отдельной жизнью, с микросекундной задержкой, лёгким подрагиванием пальцев при точных движениях и тупой ноющей болью в области локтевого сустава, которая напоминала о том, что «Трактор» мой был не просто подержанным, а списанным, выброшенным и собранным заново из того, что нашлось.

Я примотал изоленту обратно. Аккуратно, виток к витку, привычным движением, которым перематывал провода тысячи раз на тысяче объектов. Затянул, прижал край большим пальцем. Держит.

Хлам. Я воюю в хламе, с экспериментальным ИИ в голове и ручным динозавром под ногами. Если бы кто-нибудь год назад сказал мне, что я буду заниматься этим в пятьдесят пять лет на другой планете, я бы посоветовал ему обратиться к… Алисе Скворцовой за рецептом на седативные.

Что-то я слишком часто о ней вспоминаю. В это молодое тело еще и гормоны завезли что ли? Но Алиса ведь красивая… С этим не поспоришь.

— Подъём, мелочь пузатая, — сказал я, легонько толкнув Шнурка носком ботинка.

Троодон распахнул глаза мгновенно, как по щелчку, перейдя из глубокого сна в полную боеготовность за ту долю секунды, которая отделяет добычу от хищника.

Янтарные зрачки сфокусировались на моём лице, губы приподнялись, обнажив мелкие зубы, и из горла вырвалось ворчание, недовольное, хриплое, с той обиженной интонацией, с какой ворчит собака, которую разбудили посреди хорошего сна про кости.

— Знаю, — сказал я. — Жизнь несправедлива. Пошли.

Я открыл дверь кладовки и вышел в коридор. Шнурок выскользнул следом, встряхнулся, зевнул, продемонстрировав полную коллекцию зубов, и засеменил за мной, набирая привычную дистанцию в полметра.

Коридор был пуст. Лампы мерцали в своём обычном рваном ритме, тени ползли по стенам, и гулкая тишина административного блока висела вокруг нас, как туман, прорезаемая только моими тяжёлыми шагами и мелким перестуком когтей по бетону.

Пилик.

Тонкий, серебристый звук, который раздался не в ушах, а прямо в центре головы, на той частоте, которую нейрочип использовал для системных уведомлений. На периферии зрения развернулось сообщение, белые буквы на полупрозрачном фоне, аккуратно вписанные в верхний правый угол поля зрения, чтобы не мешать обзору.

[УВЕДОМЛЕНИЕ СИСТЕМЫ]

[ЗАЧИСЛЕНИЕ СРЕДСТВ]

[СУММА: 70 000 КРЕДИТОВ]

[ИСТОЧНИК: ФИНАНСОВЫЙ ОТДЕЛ БАЗЫ «ВОСТОК-4»]

[КОММЕНТАРИЙ: ВОЗВРАТ ИЗЛИШНЕ УПЛАЧЕННЫХ ТАМОЖЕННЫХ СБОРОВ]

Я остановился. Перечитал. И усмехнулся.

Гриша сработал быстро. Я вышел из его кабинета, прошёл по коридору, провёл допрос в кладовке, и за это время майор Епифанов успел связаться с капитаном-особистом, провести с ним воспитательную беседу и организовать перевод средств через финансовый отдел с формулировкой, от которой любой проверяющий прослезился бы от восхищения. «Возврат излишне уплаченных таможенных сборов.»

Высший пилотаж бюрократического юмора. Таможенные сборы на базе, которая стоит в джунглях на другой планете, где единственная таможня, это вооружённый КПП, через который я вчера проехал под обстрелом.

Семьдесят тысяч кредитов. Я прикинул. Две железы ютараптора на чёрном рынке стоили около пятидесяти тысяч за штуку, если верить Евиным данным. Плюс коробка ампул «Берсерка», это ещё двадцать пять, может, тридцать. Итого рыночная стоимость моего конфискованного имущества составляла около ста тридцати тысяч. Семьдесят, это примерно половина, минус капитанская доля и накладные расходы.

Негусто за риск жизнью. Но для старта сойдёт. С паршивой овцы хоть шерсти клок, как говорила моя бабка, которая в жизни не видела ни паршивой овцы, ни клока шерсти, но умела формулировать жизненные принципы.

Патроны. Снаряжение. Взятки. Информация. Семьдесят тысяч позволяли решить первые три пункта и подступиться к четвёртому. Не роскошь, но и не нищета. Рабочий капитал. Фундамент, на котором можно строить.

А строить его нужно быстро. Группа Семь вернётся «на днях», как сказал Гриша, и к этому моменту я должен быть готов: экипирован, вооружён, с работающей рукой и ясным пониманием того, куда иду и зачем.

Я вернулся в казарму «расходников».

Народу было много. Бойцы сидели на койках, на полу, на перевёрнутых ящиках. Кто-то чистил автомат, методично разобрав его на детали и разложив на промасленной тряпке.

Кто-то резался в карты, шлёпая засаленными картами по одеялу с азартом, который в этих стенах заменял все остальные развлечения. Кто-то спал, накрыв лицо майкой, и храпел с мощностью, которой позавидовал бы дизельный генератор.

В дальнем углу трое парней смотрели что-то на проекционном экране, судя по звукам, боевик, причём земной, где взрывы были тихими, пули летели прямо и никто не рисковал быть съеденным.

Я протиснулся в проход, и казарма начала затихать.

Сначала замолчали ближайшие, те, кто оказался на расстоянии вытянутой руки от полуторацентнерного «Трактора», протискивающегося между койками с деликатностью бронетранспортёра на деревенской дороге.

Потом молчание распространилось дальше, от койки к койке, от группы к группе, и через несколько секунд в помещении остались только храп спящего в углу и мелкий перестук когтей Шнурка, который семенил за мной, настороженно вертя головой.